46 k

1866-01-01
upd 2015-04-30

Читать миниатюру
К книге Страница автора

 Карамзин как историк

Писатель: Бестужев-Рюмин Константин Николаевич

Входит в цикл: “Биографии и характеристики”

Рассказ в сборнике: Сборник: Биографии и характеристики

Аннотация

Речь, читанная в торжественном собрании С.-Петербургского университета 2 декабря 1866 года.

Случайный абзац

Не думаю, чтобы кому-нибудь из людей, хорошо знающих "Историю Государства Российского", — а кто из людей сколько- нибудь образованных не знает ее? — показалось странным то мнение, что трудно найти в какой-либо литературе произведение более благородное. Оно благородно сочувствием ко всему великому в природе человеческой, благородно отвращением от всего низкого и грубого. 9-й том "Истории" Карамзина служит лучшим доказательством, что автор не останавливался ни перед какими соображениями, если хотел высказать все свое негодование: мягкий, снисходительный, любящий, Карамзин умел быть неумолим, когда встречался с явлением, возмущавшим его душу; вспомните, с каким негодованием он относится к Грозному, с каким презрением к его окружающим. Я выбрал самый резкий пример, а таких примеров можно найти множество. Карамзин не проходит ни одного позорного деяния, чтобы не выразить к нему своего отвращения. Зато, с другой стороны, посмотрите, с какою любовью он останавливается на каждом светлом лице, на каждом доблестном подвиге: как ярко выходит защита Владимира от татар, Куликовская битва; как он изображает митрополита Филиппа, Владимира Мономаха и т.д. В нравственном чувстве Карамзина есть одна высокая сторона, доступная немногим: для него не существует Бренево "va victis!"; он понимает законность борьбы, историческое значение победы, но с сожалением, с участием останавливается на участи побежденного. Его плач о падении Новгорода, по изящному красноречию высокого нравственного чувства, достоин стать в один ряд с летописным плачем о падении Пскова. Карамзин, как и летописец (Карамзин, разумеется, еще больше летописца), понимает нравственную неправду, погубившую Новгород и Псков; но ни тот, ни другой не мог воздержать своего сожаления. Карамзин еще сверх того понимает государственную необходимость; если сердцем он сожалеет о Новгороде, то по разуму он на противной стороне. В наше время считают — и совершенно основательно — неуместным вмешательство личного чувства; но, вспомнив, какое сильное воспитательное действие имели эти выражения личного чувства на нравственное развитие нескольких поколений, удержимся осуждать их. Когда-то было в моде нападать на сентиментализм (простите за варварское слово), введенный в русскую литературу Карамзиным; но нападавшие забывали, при каких обстоятельствах это направление зародилось в Германии и перешло к нам: и там, и здесь господствовала ужасающая грубость нравов (когда-нибудь история разберет, где ее было больше и где она более извин

Координаты: 555 год; 0.22 кубика адреналина. Индекс удобочитаемости Флеша — 37, для бакалавров. Диалогов: 2%.

13 k

1873-01-01
upd 2015-05-12

Читать миниатюру
К книге Страница автора

 Александр Федорович Гильфердинг, как историк

Писатель: Бестужев-Рюмин Константин Николаевич

Входит в цикл: “Биографии и характеристики”

Рассказ в сборнике: Сборник: Биографии и характеристики

Аннотация

Читано в торжественном заседании петербургского отдела славянского благотворительного комитета 14 февраля 1873 г.

Случайный абзац

К. Н. Бестужев-Рюмин Александр Федорович Гильфердинг, как историк Читано в торжественном заседании петербургского отдела славянского благотворительного комитета 14 февраля 1873 г. Мы привыкли жаловаться на то, что у нас вообще мало устойчивости в наших предприятиях, наших действиях, что мы быстро переходим от одного дела к другому, от одной цели к другой. В этих жалобах много правды (более, понятно, относительно образованного класса); тем поучительнее для нас примеры людей, посвятивших всю жизнь свою служению одной цели, проведших через всю жизнь одну идею. Таким человеком был покойный наш председатель А.Ф. Гильфердинг. Не касаясь всех сторон его многообразной деятельности, которые, как лучи, все сходятся к одному общему центру, не касаясь потому, что в этом собрании другие, более меня компетентные и красноречивые судьи, представят вашему вниманию оценку этих сторон, я позволю себе остановиться на одной из них и постараться указать связь ее с главной идеей, легшей в основание всей умственной деятельности покойного. Сторона эта — исторические исследования.

Координаты: 486 год; 0.17 кубика адреналина. Индекс удобочитаемости Флеша — 29, для магистров. Диалогов: 8%.

47 k

1882-01-01
upd 2015-04-30

Читать миниатюру
К книге Страница автора

 Август-Людвиг Шлецер

Писатель: Бестужев-Рюмин Константин Николаевич

Входит в цикл: “Биографии и характеристики”

Рассказ в сборнике: Сборник: Биографии и характеристики

Случайный абзац

По приезде в Петербург Шлецеру по случаю боли в ноге пришлось шесть недель высидеть дома. Но он не терял времени. Готовясь к отъезду, он собрал все те сведения о России, которые можно было получить тогда вне ее пределов. "И так, — говорит он, — я знал то, чего я не знал, и умел спрашивать (особенное искусство), чем давал повод Миллеру во всех наших разговорах изливать свое неисчерпаемое богатство сведений о России". Но не все, что знал, сообщал ему Миллер — долголетнее пребывание в России научило его искусству молчать. В то время скончалась императрица Елизавета. "Миллер, — продолжает Шлецер, — ни одним словом не высказался передо мною ни об окончившимся, ни о начинающемся правлении; но никто лучше его не знал ни того, ни другого. Только об Екатерине II он начал говорить, выражал свой энтузиазм; он несколько раз говорил с нею в то время, когда она была великою княгинею, удивлялся ее ученым сведениям о России". За изучение русского языка Шлецер принялся с жаром. С помощью двух плохих лексиконов и краткой грамматики он принялся за перевод Крашенинникова "Описание Камчатки". Слова, которых он не знал, сообщал ему Миллер. Любопытно, что когда дело дошло до рыб, то он стал обращаться с вопросами к госпоже Миллер, и та угощала его за обедом теми из них, которые можно было найти на рынке. Когда Миллер доставил ему рукописный лексикон Кондратовича в корнесловном порядке, Шлецер пришел в восторг и принялся его переписывать. Большая филологическая подготовка и знание многих языков помогли Шлецеру очень быстро усваивать русский язык. Миллер дивился его успехам и с восторгом показывал Тауберту перевод указа, сделанный им через два месяца после приезда; но никак не мог помириться со сравнительным методом, вынесенным Шлецером из Геттингена, и бранил его Рудбеком (шведский ученый, отличавшийся смелыми и странными словопроизводствами). К помощи в своих работах Миллер, тогда издававший Sammlung russischer Geschichte, неохотно пускал Шлецера; причина такого недоверия выясняется из восклицания, вырвавшегося у него, когда он увидел, что Шлецер выписывал из сообщенной ему рукописи о торговле: "Боже мой! Ведь вы все переписываете!" — В те времена такие сведения считались государственною тайною. Летописей, познакомиться с которыми он сильно желал, Шлецер долго не мог добиться. Наконец, Миллер прислал ему несколько отпечатанных листов Кенигсбергского списка, с которого задумали начать издание "Библиотека Российская". Шлецер, нашедший тогда славянскую грамматику, с жадностью при

Координаты: 782 год; 0.26 кубика адреналина. Индекс удобочитаемости Флеша — 41, для студентов. Диалогов: 2%.

42 k

1882-01-01
upd 2015-04-30

Читать миниатюру
К книге Страница автора

 Михаил Петрович Погодин (1800-1875)

Писатель: Бестужев-Рюмин Константин Николаевич

Входит в цикл: “Биографии и характеристики”

Рассказ в сборнике: Сборник: Биографии и характеристики

Случайный абзац

Такого рода праздники не делаются никакими искусственными средствами: они непременно должны служить выражением истинных чувств, быть признанием истинных заслуг. В декабре 1875 года, провожая бренные останки Погодина, Москва снова торжественно выразила, что она понимает его значение: университет прекратил на этот день свои лекции, дума отложила свое заседание. Прах его покоится в Новодевичьем монастыре в виду того дома, в котором прошла большая часть его жизни: в России нет Вестминстерского аббатства, нет общей усыпальницы для ее замечательных людей; а если бы была, то Погодин, без сомнения, должен был бы занять в ней место. Москва заплатила свой долг "сердитому стоятелю за народ, за Москву, за Русскую землю"*. Теперь осталось заплатить свой долг людям литературным, представителям мысли и слова: биографию. Погодина писать еще рано, ибо жизнь его тесно связана с умственным и общественным нашим развитием более чем за 50 лет; но не рано собирать для нее материалы, печатать все, что можно печатать; семейство покойного, конечно, примет участие в этом деле и поделится с публикою тем богатым запасом писем, записок, воспоминаний, который — вероятно — хранится в бумагах М.П. Кого из видных деятелей недавнего прошлого он не знал, с кем не был в более или менее продолжительных, в более или менее близких отношениях? В его журнальных статьях, иногда даже в его книгах, встречаются драгоценные данные о людях, с которыми он не был в сношениях, или о которых ему удалось собрать сведения из первых рук. Биография Погодина, когда придет время ее написать и когда она будет написана умно, полно и беспристрастно, может быть одною из самых поучительных книг русского XIX века. Понять, оценить и воспроизвести жизнь Погодина — задача нелегкая: иные люди выскажут все, что могут, в одном сочинении или в ряде сочинений одного рода, в одном действии или в ряде одинаковых действий; но бывают и такие, деятельность которых чрезвычайно многостороння и которые высказываются по частям, так что только из совокупности всех их действий и писаний может явиться полный и цельный образ. К этим людям принадлежит и Погодин. Чтобы вполне понять Погодина, не довольно знать его большие сочинения, которые никогда или почти никогда (здесь мне вспомнился "Нестор") не отличались ни внутренней, ни внешней законченностью: конченного и завершенного ничего не было в Погодине, в чем едва ли не заключается самая большая его сила; нужно знать еще все его заметки, мелкие статьи, "афоризмы"; нужно знать все события

Координаты: 529 год; 0.23 кубика адреналина. Индекс удобочитаемости Флеша — 44, для студентов. Диалогов: 1%.

31 k

1882-01-01
upd 2015-04-30

Читать миниатюру
К книге Страница автора

 Сергей Михайлович Соловьев

Писатель: Бестужев-Рюмин Константин Николаевич

Входит в цикл: “Биографии и характеристики”

Рассказ в сборнике: Сборник: Биографии и характеристики

Аннотация

Лекция, прочитанная в С.-Петербургском университете 3 ноября 1879 года.

Случайный абзац

** См. статьи в "Древней и Новой России" и в "Вестнике Европы". ______________________ Прошло почти тридцать лет со времени появления первого тома "Истории России". Наука историческая сделала с тех пор много успехов, и Соловьев следил за нею неуклонно: вопросы общеисторические постоянно занимали его. Так, он поместил в "Вестнике Европы" свои "Размышления над историческою жизнью народов"; таково же было содержание его курса, читанного в Петербурге в тесном кружке, весною 1879 года; не раз он писал статьи по поводу иностранных сочинений: Фруда, Лорана, Ланфрея; издал "Курс новой истории". Весною 1879 года говорил он мне, что переглядел все путешествия по внутренней Африке, ища в них свидетельств о быте первоначальных народов, но испытал разочарование, ибо встретил более сведений о животных и растениях, чем о человеке; при этом он выразил надежду, что антропология, несмотря на то, что теперь она часто заблуждается, все-таки вызовет более внимания к человеку. Следя за движениями науки, Соловьев уже не мог пересматривать своих первых томов: ему нужно было идти вперед. Сделано им так много, что, конечно, никто не сочтет себя вправе искать того, чего он сделать не мог. Прибавим еще, что он никогда не скрывал пробелов в наших знаниях и не старался придать цельности тому, что, в сущности, не имело ее. Самое важное обвинение, с которым он обращался к историкам-литераторам, причем, прежде всего, имелся в виду Карамзин, состояло в том, что они дают много места фантазии. Стремление к научности изложения он доводил иногда до крайности; но нельзя не сознаться в том, что забота о красоте рассказа отвела бы его далеко от главной цели, и мы, может быть, не имели бы и половины того, что мы имеем.

Координаты: 949 год; 0.23 кубика адреналина. Индекс удобочитаемости Флеша — 32, для бакалавров. Диалогов: 3%.

140 k

1882-01-01
upd 2015-04-30

Читать рассказ
К книге Страница автора

 Степан Васильевич Ешевский

Писатель: Бестужев-Рюмин Константин Николаевич

Входит в цикл: “Биографии и характеристики”

Рассказ в сборнике: Сборник: Биографии и характеристики

Случайный абзац

Кроме занятий по русской истории, Ешевский в ту пору читал много латинских поэтов, в особенности Виргилия и Плавта, которого тогда комментировал покойный Шестаков. Ешевский прочел в зиму всего Плавта. По-гречески он не занимался, не имея предварительной подготовки, да и требования были велики: Гофман задал ему написать о сослагательном и желательном наклонении в "Одиссее"; Ешевский написал это сочинение (по-латыни) с помощью синтаксиса самого Гофмана и двух грамматик, причем угодил профессору тем, что сохранил его мысль о субъективном значении одного из этих наклонений и объективном другого. Хороший балл Гофмана был ему щитом от дурных баллов на старших курсах: так он и не выучился по-гречески, о чем сильно жалел. В середине года мы поселились вместе; я привез из деревни довольно большое (для студента) собрание книг по русской истории и помню, что Ешевский тогда принялся читать записки XVIII века (Шаховского, Данилова, Грибовского, Манштейна), которые нашлись в этом собрании. Всеобщей историей Ешевский еще не думал заниматься тогда: Грановский читал в этом году только в начале, а потом захворал и перестал ходить на лекции; Кудрявцев вначале как-то мало нравился, и я помню, что Ешевский, только готовясь к экзамену, почувствовал большое уважение к его преподаванию и стал говорить о нем иначе, чем в начале курса, когда, впрочем, Кудрявцев отталкивал слишком мелочно-подробным изложением переселения народов и совершенным отклонением широких картин, в которых Грановский был художником; в преподавание Кудрявцева, как и в лицо его, надо было всмотреться, чтобы оно начало нравиться. Перешедши на III курс, Ешевский познакомился с Кудрявцевым, который обратил на него внимание на переходном экзамене, убедившись по ответам, что имеет дело с человеком, не только заучивающим лекции, но и думающим о их содержании. Под влиянием Кудрявцева, Ешевский стал заниматься среднею историей и начал ее с эпохи Меровингов: блестящие очерки Августина Тьерри указали ему главный источник Григория Турского; Кудрявцев настаивал тоже на том, чтобы этот летописец был изучен. Том Букетовского собрания добыт, и Ешевский засел за чтение его; делал выписки, составлял указатель предметов.

Координаты: 765 год; 0.23 кубика адреналина. Индекс удобочитаемости Флеша — 43, для студентов. Диалогов: 1%.